Speaking In Tongues
Лавка Языков
Харуки Мураками
Дэнс, дэнс, дэнс
25
Юки вернулась в семь. Сказала, что гуляла у моря. Может, хоть поужинаете на
дорогу, предложил Хираку Макимура, но Юки только головой покачала. Есть не хочу,
заявила она, поеду домой.
-- Ну, появится настроение -- заезжайте. До конца месяца я, скорее всего,
буду в Японии, -- сказал отец. И поблагодарил меня за то, что я приехал. Извини,
сказал он, что не смог принять получше. Ну что вы, ответил я.
Помощник-Пятница проводил нас до машины. Проходя мимо стоянки за домом, я
заметил припаркованные там джип «чероки», мотоцикл -- здоровенную «хонду» на 750
кубов -- и тяжелый мотороллер для езды по бездорожью.
-- Работа у вас нелегкая, как я погляжу, -- сказал я Пятнице.
-- Да уж… Забот хватает, -- ответил он, чуть подумав. -- Сэнсэй ведь не ищет
покоя, как обычные писатели. Вся его жизнь -- это нескончаемое движение…
-- Псих ненормальный, -- буркнула Юки себе под нос.
Мы с Пятницей сделали вид, что не услышали.
*
Не успели мы сесть в «субару», как Юки тут же объявила, что хочет есть. Я
подрулил к ресторанчику «Хангри Тайгер» тут же, на взморье, и мы съели по
стэйку. Я выпил безалкогольного пива.
-- Ну, и о чем вы разговаривали? -- спросила Юки, переходя к десерту.
Скрывать что-либо смысла не было, и я вкратце рассказал ей, что мне
предлагал ее отец.
-- Я так и думала, -- сказала она мрачно. -- Очень на него похоже. Ну, а ты
что ответил?
-- Отказался, само собой. Такие игры не для меня. Детский сад какой-то,
ей-богу… Но тем не менее, я думаю, нам с тобой стоило бы встречаться время от
времени. Не ради твоего отца. Просто так, друг для друга. Конечно, между нами
дикая пропасть -- и в возрасте, и в образе жизни, и думаем мы по-разному, и
чувствуем непохоже, -- но все-таки, по-моему, мы могли бы неплохо общаться. Как
ты считаешь?
Она пожала плечами.
-- В общем, захочешь меня увидеть -- звони. Никаких встреч по обязанности.
Захотим -- встречаемся. Все-таки мы с тобой рассказали друг другу то, что
никогда никому не рассказывали, и нас теперь связывает общая тайна. Ведь так?
Или нет?
Она чуть помялась, потом пробурчала:
-- Угу…
-- Ведь такие штуки, если долго держать их в себе, разбухают внутри. Так,
что и сдержать порой невозможно. И если иногда не выпускать их наружу --
взорвешься к чертям. Бабах! Понимаешь? И если такое, не дай бог, случится, жизнь
превратится в кошмар… В одиночку сдерживать свои тайны очень нелегко. И тебе
нелегко, и мне трудно бывает. Никому не рассказываешь -- и никто не понимает,
что у тебя внутри… Но мы-то друг друга понимаем. И можем спокойно рассказывать
все как есть.
Она молча кивнула.
-- Я от тебя ничего не требую. Захочешь рассказать что-нибудь -- звонишь мне
по телефону. Неважно, чего там хотел от меня твой отец. Играть с тобой роль
добренького всепонимающего старшего братца я не собираюсь. Мы с тобой равны. В
каком-то смысле. И можем помогать друг другу. Вот почему нам стоило бы иногда
встречаться.
Она ничего не ответила -- просто прикончила свой десерт. Шумно глотая,
запила водой из стакана. И, чуть скосив глаза, принялась изучать семейку
толстяков, жизнерадостно набивавших рты за соседним столиком. Папа, мама, дочка,
сын. Все так замечательно толсты, что просто глаз радуется. Я положил локти на
стол и, потягивая кофе, разглядывал ее лицо. Обалденно красивый ребенок, думал
я. Если долго смотреть на такое лицо, приходит странное чувство, будто кто-то
без особой цели бросил маленький камушек и угодил тебе прямо в душу. Такая вот
красота. Хотя лабиринт твоей души настолько запутан, что обычно все застревает
где-нибудь на полпути, этот кто-то умудряется попадать своими камушками в самую
сердцевину. Будь мне пятнадцать -- точно влюбился бы, подумал я раз в двадцатый.
Впрочем, в пятнадцать лет я бы вряд ли понял, что она чувствует. Теперь --
понимаю, в какой-то степени. И сумел бы по-своему о ней позаботиться. Но теперь
мне тридцать четыре, и я не занимаюсь любовью с тринадцатилетними девочками.
Ничего хорошего из этого не получится никогда.
Я догадывался, почему одноклассники изводят ее. Видимо, она слишком красива
для их повседневной обыденности. Слишком умна. И со своей стороны никак не
пытается с ними сблизиться. В итоге они боятся ее, как боятся всего непонятного,
-- и в истерике принимаются ее дразнить. Чувствуя, что она своим взглядом
свысока словно издевается над всей их дружной компанией. Вот в чем Юки
принципиально отличается от Готанды. Готанда всегда хорошо понимал, как сильно
его внешность действует на людей, и контролировал свои проявления. И чувства
страха у окружающих не вызывал. А если неожиданно его становилось слишком много
-- всегда умел вовремя улыбнуться и пошутить. Здесь ведь даже особого юмора не
требуется. Просто улыбнись как можно дружелюбнее -- и скажи обычную
шутку. И все вокруг тоже заулыбаются, почувствуют себя весело и хорошо. И
обязательно подумают: «Отличный парень!» Вот как он получается -- а
скорее всего, такой и есть: отличный парень Готанда. Юки -- другое дело. Она все
силы тратит на то, чтобы просто себя сдерживать. А на то, чтобы предугадывать
поступки людей и принимать какие-то меры, ее уже не хватает. В результате она
обижает людей, а уже через них -- себя. Вот в чем ее радикальное отличие от
Готанды. Трудный способ жизни. Для тринадцатилетней девчонки -- слишком
трудный. Даже для взрослого -- ужас как нелегко.
Что с ней будет дальше, я не представлял. Если все будет хорошо -- найдет,
как ее мать, верный способ самовыражения, и будет нормально жить, занимаясь
каким-нибудь искусством. Даже не важно, каким -- просто эта работа совпадет с
направленностью ее энергии, и люди будут ценить ее по достоинству… Наверное.
Оснований для уверенности у меня не было, но все-таки мне так казалось. Как и
говорил Хираку Макимура, в ней действительно ощущались внутренняя сила, аура и
одаренность. То, что удерживало ее в стороне от любой толпы. И от разгребания
сугробов…
А может, ей исполнится восемнадцать -- и она станет самой обычной девушкой.
Такое я тоже встречал не раз. У девчонки, которая была пронзительно
красива и умна в тринадцать-четырнадцать, заканчивается период полового
созревания -- и все ее неземное сияние пропадает неизвестно куда. Та
пронзительность, которую и тронуть страшно -- порежешься, чем дальше, тем больше
притупляется. И она становится одной из тех, о ком говорят: «красива, но не
цепляет». Хотя сама по себе она вовсе не сделалась от этого как-то несчастнее.
Сделай 3 ставки по 10 Евро в любой валюте и получи на свой счет от 70 до 150 Евро!
ТОЛЬКО при переходе по баннеру с этого сайта на сайт букмекера Bwin и мгновенной регистрации.
Нажимай на любой баннер Bwin, переходи на Bwin и сразу регистрируйся!
По какому из этих путей пойдет Юки -- я и представить не мог. Как ни крути,
у каждого человека есть в жизни своя вершина. И после того, как он на нее
взобрался, остается только спускаться вниз. Ужасно, но с этим ничего не
поделаешь. Никто ведь не знает заранее, где будет его вершина. «Еще
покарабкаемся, -- думает человек, -- пока есть куда». А гора вдруг кончается, и
не за что больше цепляться. Когда такое случится -- неизвестно. Кто-то достигает
своей вершины в двенадцать лет. И всю дорогу потом живет непримечательной, серой
жизнью. Кто-то карабкается все выше и выше до самой смерти. Кто-то умирает на
вершине. Многие поэты и композиторы жили свои жизни яростно, как ураган,
подбирались к вершине слишком стремительно -- и умирали, не достигнув и
тридцати. А Пабло Пикассо даже после восьмидесяти продолжал писать шедевры -- и
умер в своей постели.
Как насчет меня самого?..
Вершина, задумался я. Ничего подобного в моей жизни до сих пор не случалось,
это уж точно. Оглядываясь назад, я даже не стал бы называть это так громко --
«жизнь». Какие-то подъемы, какие-то спуски. Взбирался, спускался, опять и опять.
И всё! Почти ничего не сделал. Ничего нового не произвел. Кого-то любил, кем-то
был любим. Только не осталось ничего. Горизонтальное движение. Плоский пейзаж.
Компьютерная игра... Несусь куда-то, точно Пэкмэн в своей виртуальной Галактике:
сжираю черточку за черточкой проклятого пунктира -- и потому выживаю. Зачем-то.
И однажды непременно умру.
-- Может быть, ты уже никогда не станешь счастливым, -- сказал
Человек-Овца. -- И поэтому тебе остается лишь танцевать. Но танцевать так
здорово, чтобы все на тебя смотрели...
Я отогнал мысли прочь и ненадолго закрыл глаза.
Когда я открыл глаза, Юки сидела напротив и разглядывала меня в упор.
-- Ты в порядке? -- спросила она. -- Прямо лица на тебе нет. Может, я
сказала что-то ужасное?
Я улыбнулся и покачал головой.
-- Да нет. Ты ничего плохого не говорила.
-- Значит, ты подумал что-то ужасное, да?
-- Может быть.
-- И часто ты думаешь такие штуки?
-- Иногда думаю.
Юки вздохнула, взяла бумажную салфетку и несколько раз перегнула ее пополам.
-- Знаешь… Тебе иногда бывает до ужаса одиноко? Ну вот, ночью, например,
когда такое в голову лезет?
-- Бывает, конечно, -- кивнул я.
-- Ну, а сейчас -- почему ты об этом подумал?
-- Наверное, потому, что ты слишком красивая, -- ответил я.
Она посмотрела на меня тем же пустым, невидящим взглядом, каким меня
разглядывал ее отец. Потом покачала головой. И ничего не сказала.
*
За ужин Юки расплатилась сама. Все нормально, сказала она, папа дал много
денег. Взяла счет, прошла к кассе, выгребла из кармана сразу несколько сложенных
вместе десяток (1),
отслюнила одну, рассчиталась и, не глядя, затолкала сдачу в карман жакетика.
-- Он думает, что денег дал -- и от меня избавился, -- сказала она. -- Как
маленький. Так что сегодня я тебя угощаю. Мы же с тобой равны, в каком-то
смысле, правильно? Ты меня всегда угощаешь, могу же и я иногда…
-- Большое спасибо, -- сказал я. -- Но на будущее имей в виду, что ты
нарушаешь Правила Классического Свидания.
-- Как это?
-- Если девушка поела, а потом встала и пошла расплачиваться сама -- это
никуда не годится. Сначала нужно дать мужчине заплатить, а потом вернуть ему
деньги. Таков мировой этикет. Иначе гордость мужчины будет задета. Моя-то не
будет. Меня, с какой стороны ни разглядывай, нельзя назвать «мачо». Со мной так
поступать можно. Но на свете есть огромная куча мужчин, которых бы это задело.
Весь белый свет пока еще вертится по принципу «мачо».
-- Ужасно дурацкая чушь! -- сказала она. -- Я с такими мужчинами на свидания
не хожу.
-- Ну, что ж… Логичная позиция, -- сказал я, поворачивая руль и выводя
«субару» со стоянки. -- Но, видишь ли, иногда люди влюбляются друг в дружку
просто так, безо всякой логики. Просто нравятся друг другу -- и хоть ты тресни.
Любовь называется. Когда ты подрастешь еще немного, и тебе купят лифчик -- сама
это поймешь.
-- Я тебе сказала -- у меня уже есть!! -- крикнула она и
замолотила кулачками мне по плечу. Так, что я чуть не въехал в огромный красный
мусорный ящик у дороги.
-- Шучу! -- сказал я, остановив машину. -- Понимаешь, мы, взрослые, так
общаемся: то и дело подшучиваем друг над другом, а потом вместе смеемся.
Возможно, я не лучший в мире шутник. Но тебе все равно придется к этому
привыкнуть.
-- Хм-м… -- протянула она.
-- Хм-м… -- протянул я за ней.
-- Псих ненормальный, -- сказала она.
-- Псих ненормальный, -- повторил я за ней.
-- Прекрати передразнивать!! -- закричала она.
Я прекратил -- и снова тронул машину с места.
-- Вот только бить человека за рулем категорически запрещается. Тут я уже не
шучу, -- сказал я. -- Иначе все умрут -- и ты, и он. Вот тебе Второе Правило
Классического Свидания. Не умирай. Живи дальше во что бы то ни стало.
-- Хм-м… -- протянула Юки.
*
На обратном пути Юки не сказала почти ни слова. Откинувшись на спинку
сиденья, она расслабилась и дрейфовала в собственных мыслях. Иногда казалось,
что она спит, иногда нет -- но выглядело это примерно одинаково. Кассет никаких
больше не ставила. Я на пробу велючил «Балладу» Джона Колтрейна; она не стала
возражать. Что бы ни играло, похоже, в эти минуты ей было все равно. И потому я
гнал машину по шоссе, тихонько подпевая колтрейновскому саксофону.
Ночная дорога Сёнан-Токио, которой мы возвращались, была до предела скучна.
Я только пялился на стоп-сигналы машин перед носом. Ни о чем особо не
говорилось. Когда мы въехали на столичный хайвэй, она проснулась и до самого
дома жевала жвачку. Да еще выкурила одну сигарету. Пыхнула разика три-четыре и
выкинула в окно. «Закурит еще одну -- начну ругаться», -- подумал я. Но она
больше не закурила. Чутье. Она отлично чувствовала, что у меня на уме. И
понимала, как с этим следует обращаться.
Я остановил машину перед ее подъездом. И сказал:
-- Вот мы и дома, Принцесса.
Она завернула жвачку в фантик, скатала в шарик и положила на приборную
доску. Потом вялым движением распахнула дверь, выбралась из машины -- да так и
ушла. Не попрощавшись, не захлопнув дверь и не обернувшись. Трудный возраст. А
может, просто месячные. Как бы то ни было, все это странно напоминало очередное
кино с Готандой. Ранимая девочка трудного возраста... Да, черт возьми, уж
Готанда бы нашел с ней общий язык. В такого собеседника, как он, Юки бы просто
втрескалась по уши. Непременно. Иначе кино не получится. И тогда… Проклятье.
Опять сплошной Готанда в голове. Я помотал головой, перегнулся через сиденье,
захлопнул дверцу. Бам-м. И, напевая «Red Clay» вслед за Фредди Хаббардом, поехал
домой.
*
Утром, проснувшись, я вышел к метро за газетами. Еще не было девяти, и перед
станцией Сибуя образовалась гигантская воронка из пассажиров. Несмотря на весну,
улыбок на улице я встретил совсем немного. Да и те, скорее, не были улыбками как
таковыми -- просто лица, напряженные чуть сильнее обычного. Я купил в киоске
пару газет, зашел в «Данкин Донатс» и пролистал их за кофе с пончиком. Никаких
упоминаний о Мэй я нигде не нашел. Диснейленд запускал еще один аттракцион,
Вьетнам воевал с Камбоджей, токийцы выбирали нового мэра, ученики средних
классов опять нарушали закон -- а о молодой красивой женщине, задушенной чулком
в отеле, газеты не сообщали ни строчки. Прав Хираку Макимура: обычное
происшествие, каких пруд пруди. По сравнению с запуском аттракциона в
Диснейленде -- вообще ерунда. Очень скоро все забудут об этом. Хотя, конечно,
есть люди, которые не забудут. Один из них -- я. Еще один -- убийца. Два
полицейских инспектора, судя по всему, тоже забывать не собираются…
Я подумал, не посмотреть ли какое-нибудь кино, и развернул страницу с
кинорекламой. «Безответную любовь» уже нигде не показывали. Я вспомнил о
Готанде. Нужно хотя бы сообщить ему о том, что случилось с Мэй. Ведь если в
какой-то момент его тоже потянут на дознание, и там неожиданно для него всплывет
мое имя -- я окажусь в дерьме по самые уши. От одной мысли о том, что меня снова
будет допрашивать полиция, заныло в висках.
Я подошел к игрушечно-розовому телефону «Данкин Донатса», опустил в щель
монетку и набрал номер Готанды. Дома его, конечно, не оказалось. Автоответчик. Я
сказал в трубку, что у меня к нему важный разговор, и попросил выйти на связь
как можно скорее. Затем выкинул газеты в урну, вышел на улицу и побрел домой.
Всю дорогу домой я думал: зачем же все-таки Вьетнам воюет с Камбоджей? Не
понимаю. Как все ужасно запутанно в этом мире.
Сегодня был День Наведения Порядка.
Огромное количество дел требовало немедленного завершения. Бывают в жизни
такие дни. Когда нужно стать реалистом -- и срочно привести свою
настоящую реальность в соответствие с тем, как она выглядела до сих пор.
Первым делом я отнес в прачечную несколько сорочек, забрал там примерно
столько же и принес домой. Потом отправился в банк, снял денег, заплатил за
телефон и газ. Перевел хозяевам квартплату за месяц. Сменил в ближайшем обувном
набойки на туфлях. Купил батарейки к будильнику и шесть чистых аудиокассет.
Затем вернулся домой и под «Радио-FEN» на полную катушку занялся уборкой
квартиры. Вымыл до блеска ванну. Вытащил все содержимое из холодильника, протер
его насухо изнутри, рассортировал продукты и повыбрасывал все, что пришло в
негодность. Отдраил газовую плиту, почистил фильтры кондиционера, вымыл полы,
окна, собрал весь мусор в пакеты и сложил у выхода. Постелил свежие простыни,
сменил наволочки. Пропылесосил. На все это ушло часа два, не меньше. Протирая
жалюзи, я орал вслед за «Стиксом» припев из «Mr. Roboto», когда зазвонил
телефон. Это был Готанда.
-- Давай где-нибудь встретимся с глазу на глаз. Нетелефонный разговор, --
предложил я.
-- Ну, давай… Слушай, а это срочно? У меня тут, понимаешь, работы
накопилось, разгрести бы немного. Кино, телевидение, видео -- везде сняться
нужно позарез. Денька через два или три я бы точно с тобой поболтал
по-человечески, никуда не торопясь, но сейчас…
-- Уж извини, что от важных дел отрываю. Но, видишь ли, погиб человек, --
сказал я. -- Наш общий знакомый. Полиция задает вопросы.
Из трубки выплеснулось молчание. Скорбно-почтительное, очень красноречивое.
До этой самой минуты я думал, что молчание -- это когда кто-нибудь просто
молчит. Но молчание Готанды было чем-то особенным. Как и все прочее в имидже,
который он надевал на себя, это было высококачественное молчание -- красивое,
стильное, интеллигентное. Странное дело: мне вдруг показалось, напряги я слух
чуть получше -- и расслышу, как в его голове гудит некий механизм, работающий на
пределе своей мощности.
-- Понял. Пожалуй, я смогу к тебе вырваться сегодня вечером. Но не исключаю,
что сильно задержусь. Ничего?
-- Ничего, -- ответил я.
-- Тогда, наверно, позвоню тебе в час или в два… Ты уж извини, но раньше мне
от них не вырваться.
-- Нет проблем. Я не буду ложиться, подожду.
Повесив трубку, я еще раз, фразу за фразой, прокрутил весь разговор в
голове.
Погиб человек. Наш общий знакомый. Полиция задает вопросы...
Прямо криминальный триллер какой-то, подумал я. В чем бы ни участвовал
дружище Готанда -- все почему-то сразу принимает форму кино. Почему? Как будто
реальность понемногу отступает куда-то. И начинает казаться, что просто играешь
заданную роль. Есть у него такая аура. Я представил, как он выходит из своего
«мазерати» -- в черных очках, подняв воротник плаща. Элегантный, как реклама
автомобильных покрышек. Полный шарман… Я покачал головой и вернулся к протирке
жалюзи. Хватит. Сегодня -- День Возвращения в Реальность.
*
В пять часов я отправился на Харадзюку и в торговых развалах Такэсита
попробовал отыскать значок с Элвисом. Задачка оказалась не из простых. Были
«Кисс» и Янни, были «Айрон Мэйден» и «AC/DC», были «Моторхэд», Майкл Джексон и
Принс, а Элвиса нигде не было. Только в третьем магазинчике я увидал наконец
значок с надписью «ELVIS THE KING» (2) и тут
же купил его. Уже шутки ради поинтересовался у продавщицы, нет ли у них случайно
значка группы «Слай энд зэ Фэмили Стоун» (3).
Продавщица, девчонка лет восемнадцати с широченной лентой в подобранных волосах,
посмотрела на меня в замешательстве.
-- Кто такие? В первый раз слышу. Нью-вэйв или панк?
-- Ну… Где-то вокруг этого.
-- В последнее время столько новых имен появляется. Вы не поверите! --
сказала она и сокрушенно прищелкнула языком. -- Просто не успеваешь за всем
уследить…
-- И не говорите, -- согласился я.
Сделай 3 ставки по 10 Евро в любой валюте и получи ценные призы или деньги на свой счет от 70 до 150 Евро!
ТОЛЬКО при переходе по баннеру с этого сайта на сайт букмекера Bwin и мгновенной регистрации.
Переведите деньги себе на счет.
Сделать первую ставку на спорт, сыграть в покер или казино необходимо в течение 30 дней после регистрации. Сайт полностью на русском языке. Можете использовать любую систему для перевода и получения денег.
Вы можете получать призы от Bwin, фото которых Вы видите на сайте.
Чем больше ставок - тем больше Вы получаете бонусных денег себе на счет!
Выберете любой баннер для перехода (казино, покер, букмекерская контора) и регистрации, получения бонусных денег и подарков после Вашей первой ставки:
Bwin.com Наш сайт - официальный партнер букмекерской конторы Bwin.com
Затем я зашел в ресторанчик «Цуруока», выпил там пива и съел порцию
тэмпуры
(4). Время текло бесцельно, и постепенно солнце зашло. Sunrise,
sunset
(5)… Точно двухмерный Пэкмэн на экране монитора, я в одиночку двигался
куда-то, сжирая пространство-время и не оставляя позади себя ни черта. Ситуация
застопорилась. Я ни к чему не пришел. Сценарий, по которому все двигалось до сих
пор, вдруг расслоился на множество побочных линий. А основная, которая могла бы
связать меня с Кики, боюсь, затерялась бесследно. Я слишком увлекся эпизодами.
Увяз во вспомогательных сценах мудреной пьесы -- и теперь трачу время и силы,
пытаясь вычислить, какая важней. В которой из сцен, черт побери, происходит
главное действие? И происходит ли оно вообще?
До самой полуночи мне было совершенно нечем заняться, и потому в семь часов
я зашел в кинотеатр на Сибуя и посмотрел «Вердикт» с Полом Ньюмэном (6).
Фильм, судя по всему, неплохой -- но я постоянно уходил в свои мысли, из-за чего
сюжет разваливался у меня в голове на куски. Стоило сосредоточить взгляд на
экране, как тут же начинало казаться, будто сейчас появятся голые плечи Кики, и
я невольно переключался на мысли о ней. Кики! Зачем ты звала меня? Чего ты от
меня хочешь?
Загорелись буквы «THE END» -- и я, так и не уловив, о чем кино, поднялся и
вышел из кинотеатра. Прогулялся немного по улице, заглянул в бар, выпил два
«гимлета»
(7), зажевал арахисом. В одиннадцатом часу вернулся домой и стал
читать книгу, дожидаясь звонка от Готанды. И поглядывая то и дело на телефонный
аппарат. Потому что мне все время чудилось, будто он глядит на меня.
Паранойя.
Я отшвырнул книгу, вытянулся на кровати лицом к стене и стал думать о
Селедке. Как она там? Наверное, под землей очень спокойно и тихо. Наверное, от
нее уже только кости остались. И этим костям тоже очень спокойно. Белоснежные
кости, как сказал полицейский инспектор. Девственной чистоты. Они уже никогда
никому ничего не скажут. Потому что я закопал их под деревьями в роще. В
бумажном пакете универмага «Сэйю».
Ничего не скажут…
Чувство беспомощности, бесшумное, как талая вода, затопило квартиру. И я
решил его разогнать. Сначала отправился в ванную, принял душ, насвистывая
мотивчик «Red Clay», и опорожнил на кухне банку пива. Потом закрыл глаза,
сосчитал по-испански до десяти, крикнул: «Всё!» -- и похлопал себя по животу. И
всякую беспомощность точно ветром сдуло. Вот такое у меня секретное колдовство.
Когда долго живешь один, поневоле учишься подобным фокусам. Иначе не выжить.
26
Готанда позвонил в половине первого.
-- Извини, старина. Ты не мог бы сейчас подъехать ко мне на своей машине? --
спросил он. -- Помнишь, где я живу?
-- Помню, -- ответил я.
-- Весь день работы невпроворот, сбежать пораньше не вышло. Но мы могли бы
нормально поговорить в машине. Лучше, чтобы мой водитель нас не слышал, я
правильно понимаю?
-- В общем, да, -- согласился я. -- Ладно, выезжаю. Думаю, минут за двадцать
доберусь.
-- Ну, увидимся, -- сказал он и положил трубку.
Я вывел «субару» со стоянки у дома и поехал к нему на Адзабу. Добрался минут
за пятнадцать. Нажал на кнопку звонка у таблички с иероглифами «Готанда» -- его
настоящей фамилией -- и он сразу спустился.
-- Извини, что так поздно. Не день, а просто кошмар. Зашивался как
пруклятый, -- сказал он. -- Сейчас еще в Иокогаму ехать. Съемки с утра пораньше.
А перед этим поспать бы хоть немного. Там мне уже и отель заказали...
-- Ну, давай, отвезу тебя в Иокогаму, -- предложил я. -- По дороге и
поговорим. Заодно время сэкономим.
-- Ты меня просто спасаешь! -- обрадовался Готанда.
Забравшись ко мне в «субару», он с удивлением огляделся.
-- А у тебя уютно! -- заметил он.
-- Мы с машиной душами совпадаем, -- пояснил я.
-- С ума сойти, -- только и сказал он.
Как ни удивительно, он действительно был в плаще. И этот плащ действительно
смотрелся на нем очень круто. Темных очков, правда, не было. Вместо темных он
нацепил обычные, с прозрачными стеклами. Но они тоже выглядели до ужаса
элегантно. Элегантно и интеллигентно...
Я погнал машину по ночной дороге к трассе Токио-Иокогама.
Он взял у меня с приборной панели кассету «Бич Бойз» и долго вертел в руках,
разглядывая обложку.
-- Какая ностальгия! -- сказал он. -- Когда-то я их часто слушал. В школе
еще, в старших классах. У этих «Бич Бойз» был, как бы сказать... очень особенный
звук. Такой мягкий, уютный. Будто солнце яркое, морем пахнет, девчонки красивые
бок о бок с тобой загорают... Слушал их -- и казалось, что такой мир есть где-то
на самом деле. Мифический мир, где все вечно молоды, и всё вокруг как бы
светится изнутри... Такое бесконечное adolescence (8). Как
в сказке.
-- Да, -- сказал я и кивнул. -- Именно так, ты прав.
Он все держал кассету на ладони, словно пытаясь определить ее вес.
-- Но, конечно, все это не могло продолжаться до бесконечности. Ничто не
вечно...
-- Ну, разумеется, -- согласился я.
-- И где-то после «Good Vibrations» я их уже почти не слушал. Просто
расхотелось -- и все. Потянуло к чему-то потяжелее. «Крим», «Зэ Ху», «Лед
Зеппелин», Джимми Хендрикс... Пришло время «харда». Какие уж там «Бич Бойз»! Но
помню их до сих пор. Какую-нибудь «Surfer Girl», например... Конечно, то была
сказка. Но сказка, согласись, совсем неплохая!
-- Неплохая, -- согласился я. -- Только после «Good Vibrations» у «Бич Бойз»
тоже было много хорошего. Такого, что стоит послушать. «20/20», к примеру. Или
«Wild Honey», или «Holland», или «Surf's Up» -- очень неплохие альбомы (9). Мне
нравятся. Понятно, что не такие... блистательные, как сначала. Отличные вещи с
ерундой вперемешку. Но сила воли у ребят еще оставалась, это точно. Хотя у
Брайана Уилсона, конечно, крыша съезжала понемногу, и для группы он уже почти ни
черта не делал. Но у всех остальных было дикое желание объединиться и выжить,
несмотря ни на что, -- это чувствовалось хорошо. Вот только времена сменились,
они опоздали. Тут ты прав... Но все равно неплохо.
-- Ну, теперь послушаю, -- сказал Готанда.
-- Да тебе не понравится! -- улыбнулся я.
Он вставил кассету в магнитофон, нажал кнопку. Заиграла «Fun, Fun, Fun». С
полминуты Готанда тихонько насвистывал мелодию.
-- С ума сойти, -- сказал он наконец. -- Ты только представь. С тех пор, как
эта музыка была популярной, прошло двадцать лет!
-- А слушается, как вчера... -- кивнул я.
Несколько секунд он озадаченно смотрел на меня. Потом широко улыбнулся:
-- Мудреные у тебя шутки -- не сразу и поймешь, -- сказал он.
-- А никто и не понимает, -- кивнул я. -- Большинство народу мои шутки
зачем-то принимает всерьез. Ужасный мир! И не пошутить в свое удовольствие...
-- Ну, твои-то шутки всяко лучше, чем шутки этого мира. В этом мире
самая качественная шутка -- подложить соседу в тарелку собачье дерьмо из
пластмассы. Вот тогда все животы надорвут...
-- А еще качественнее -- настоящее класть. Чтобы все сразу со смеху
передохли.
-- И не говори...
Какое-то время мы молча слушали «Бич Бойз». Старые невинные песенки --
«California Girls», «409», «Catch a Wave» и прочее в том же духе. Пошел мелкий
дождик. Я то и дело включал дворники, потом выключал, а чуть погодя включал
снова. Такой вот был дождик -- легкая весенняя морось.
-- Что ты помнишь из школьных лет? -- спросил Готанда.
-- Непреходящее чувство бессилия и собственной убогости, -- ответил я.
-- А еще?
Я задумался на пару секунд.
-- Как ты зажигаешь газовую горелку на уроке естествознания.
-- Чего это ты опять? -- удивился он.
-- Да понимаешь... Уж очень элегантно это у тебя выходило. Ты даже горелку
зажигал так, словно совершал некий подвиг, который войдет в анналы Истории.
-- Ну, это ты загнул! -- рассмеялся он. -- Хотя я понимаю, на что ты
намекаешь. Дескать, я... показушный был чересчур, да? Знаю, мне об этом не раз
говорили. Когда-то я даже обижался на такие слова. Сам-то я ничего напоказ не
делал! Просто так получалось. Само по себе. Помню, с детства все только на меня
и глазели. Я притягивал к себе внимание, точно магнитом каким-то. И все,
конечно, откладывалось у меня в голове. Что бы ни делал -- все выглядело
чуть-чуть театрально. Эта чертова театральность прилипла ко мне на всю жизнь.
Все время как на сцене. И когда актером стал, как гора с плеч свалилась. Теперь
я мог честно играть, ничего не стесняясь! -- Он сцепил на колене пальцы,
уставился на них и просидел так несколько секунд. -- Но ты не думай, я не такой
уж негодяй. В душе я вовсе не лицемер. Тоже искренний, тоже ранимый. И в маске с
утра до вечера не хожу...
-- Да конечно, упаси бог! -- сказал я. -- Я не к тому сказал. Я всего лишь
имел в виду, что ты шикарно зажигал газовую горелку, вот и все. С удовольствием
посмотрел бы еще раз.
Он рассмеялся, снял очки и элегантно протер стекла носовым платком. Полный
шарман...
-- Ну хорошо, устроим это как-нибудь, -- сказал он. -- Я найду горелку и
спички.
-- А я подушку притащу. На случай обморока от восторга, -- добавил я.
-- Отличная мысль! -- хохотнул он, надевая очки. А затем протянул руку и
убавил громкость. -- Если ты не против, давай поговорим об этом человеке,
который умер...
-- Мэй, -- сказал я, глядя вперед сквозь мелькающий дворник. -- Ее больше
нет. Убили. Задушили чулком в отеле на Акасака. Убийца не найден.
Готанда воззрился на меня пустыми, невидящими глазами. Лишь через несколько
секунд до него дошло. И тогда в его лице что-то дрогнуло и надломилось. Так
ломается оконная рама от толчка при сильном землетрясении. Боковым зрением я
наблюдал за переменами в его лице. Похоже, он был действительно в шоке.
-- Когда? -- спросил он.
Я назвал ему дату. Он помолчал, собираясь с мыслями.
-- Кошмар, -- произнес он наконец. И покачал головой. -- Слишком
бессмысленно и жестоко. Она же ничего плохого не делала. Отличная девчонка была.
Да и вообще... -- Он запнулся и снова покачал головой.
-- Да. Девчонка была что надо, -- подтвердил я. -- Прямо как из сказки...
Он вдруг как-то странно обмяк и глубоко-глубоко вздохнул. По лицу его,
словно желчь, разлилась нечеловеческая усталость -- так, словно он не мог больше
ее сдерживать. Словно всю жизнь копил эту усталость внутри и лишь теперь
позволил ей выплеснуться наружу. Поразительный человек, подумал я. Вот это
выдержка... Смертельно усталый Готанда, казалось, слегка постарел. Но даже
нечеловеческая усталость смотрелась на нем элегантно. Как изящный аксессуар
жизни. Хотя думать так всерьез -- конечно, несправедливо. Он тоже уставал
по-настоящему. Ему тоже бывало больно. Кому это знать, как не мне. Просто что бы
он ни делал, выглядело изящно. Как у того мифического царя, который обращал в
золото все, к чему бы ни прикоснулся.
-- Помню, мы часто болтали втроем до утра, -- продолжал Готанда. -- Я, Мэй,
Кики... Так было здорово. Такая искренность. То, что ты называешь «как в
сказке». Только сказку руками не потрогать. Поэтому они и были мне дороги вот
так, отдельно от всего мира. Но они все равно исчезали. Одна за другой...
Мы помолчали. Я глядел на дорогу впереди, он -- на приборную доску. Я то
включал, то выключал дворники. «Бич Бойз» негромко тянули свои старые добрые
песенки. О солнце, серфинге и автогонках.
-- Откуда ты узнал, что она умерла? -- спросил Готанда.
-- А меня в полицию вызывали, -- ответил я. -- У нее в кошельке нашли мою
визитку. Я же дал ей тогда. Просил позвонить, если что-то о Кики узнает. Она
визитку взяла и сунула в кошелек, на самое дно. И таскала с собой. Черт ее
знает, зачем. И, как назло, эта визитка -- единственная улика, по которой сыщики
надеялись ее личность установить. Вот меня и вызвали. Стали фотографии трупа
показывать, спрашивать, знаю ли я эту женщину. Их там двое, инспекторов этих,
оба крутые и упертые. Ну, я и сказал -- не знаю. Соврал, в общем.
-- Зачем?
-- Зачем? А по-твоему, надо было честно ответить: «Да мы тут с другом,
Готанда его зовут, шлюшек на дом вызывали»? Только представь, что было бы, скажи
я им правду! Ты в своем уме? Или у тебя воображения уже не осталось?
-- Извини, -- сказал он искренне. -- Голова не работает, глупость спросил.
Конечно, ты прав. Полная ерунда получилась бы... Ну, и что они?
-- Ну, что -- не поверили мне, конечно. Ни единому слову. Оба -- матерые
профи, нюхом чуют, когда им врешь. Трое суток меня мурыжили. Так, чтобы и закона
не нарушить, и душу вывернуть, пальцем не прикасаясь -- в общем, тщательно
поработали. Я чуть с ума не сошел. Все-таки возраст уже не тот. То ли дело
раньше... Ночевать у них было негде, пришлось в камере спать. Дверь они не
запирали. Но тут уже запирай, не запирай -- тюрьма есть тюрьма. Как в болото
какое-то погружаешься. Очень легко превратиться в тряпку...
-- Я знаю. Сам когда-то две недели просидел. Молча. Сказано было: молчи, что
бы с тобой ни делали. И я молчал. Ох, жутко было... Две недели без солнца.
Казалось, никогда уже оттуда не выйду. То есть, там действительно так думать
начинаешь. Они же из людей котлету делают. Точно пивной бутылкой говядину
отбивают. И прекрасно знают, каким способом любого человека в угол загнать,
чтобы он раскололся... -- Он пристально разглядывал ногти на правой руке. -- А
ты, получается, трое суток просидел -- но ничего не выболтал?
-- Нет, конечно! Что же мне, отнекиваться сперва, а потом вдруг сказать:
«Ну, если честно, все немного не так»? Тогда б я по гроб жизни оттуда не
выбрался! Нет уж, с этими типами выжить можно единственным способом -- тянуть
одну и туже волынку. И если уж притворился, что ни черта не знаешь -- так и
держи себя до конца.
По лицу его опять пробежала странная дрожь.
-- Извини, что втравил тебя во все это. Познакомил с девчонкой -- и нб
тебе...
-- Тебе-то за что извиняться? -- пожал я плечами. -- Что было тогда -- то
было тогда. Тогда и я оттянулся будь здоров. А что сейчас -- то сейчас. Ты же не
виноват в ее смерти!
-- Это понятно... Но тебе пришлось полиции врать. И всякую дрянь терпеть
одному -- только ради того, чтобы я тоже не вляпался. То есть, все-таки -- из-за
меня. Получилось, что я у тебя словно камень на шее...
Я притормозил машину у очередного светофора, посмотрел на него -- и сказал,
наверное, самое важное:
-- Послушай. Давай не будем об этом. Не морочь себе голову. Не извиняйся. Не
благодари. У тебя -- своя ситуация и свои принципы, и я это все понимаю. Моя же
проблема -- в том, что я не помог им установить личность Мэй. Ведь она не просто
запала мне в душу, ты понимаешь, она была как родная -- и я очень хочу,
чтобы тот ублюдок, который ее убил, получил по заслугам. И я очень хотел
рассказать им все, что знаю. Но -- не рассказал. Вот что меня мучает
по-настоящему. Ты только представь: Мэй лежит сейчас где-то мертвая, и никто
даже имени ее не знает. Тебе от этого не паршиво?
Долго-долго он сидел, закрыв глаза, и о чем-то думал. Мне даже показалось,
что он заснул. Кассета «Бич Бойз» закончилась, я нажал кнопку и вытащил ее из
магнитофона. В салоне сделалось тихо. Лишь внизу монотонно шелестели шины,
разбрызгивая воду на дороге. Какая глухая ночь, подумал я.
-- Я позвоню в полицию, -- тихо сказал Готанда, открыв глаза. -- Анонимно.
Скажу им название клуба, где она работала. Они установят ее личность, и это
поможет следствию.
-- Отличная идея, -- сказал я. -- Башка у тебя варит что надо. И как я сам
не додумался? Полиция накрывает этот клуб с потрохами. Узнаёт, что за несколько
дней до убийства ты заказывал ее к себе на дом. Вызывает тебя на допрос. И
задается пикантным вопросом: а с чего это я, собственно, трое суток подряд так
усердно тебя покрывал?
Он удрученно кивнул.
-- Да, ты прав... Что-то у меня с головой. Совсем крыша едет.
-- Точно, едет, -- подтвердил я. -- В таких ситуациях лучше залечь на дно и
не рыпаться. Тогда тебя не заметят и пробегут мимо. Нужно переждать. Подумаешь,
задушили какую-то тетку чулком в отеле! Такое случается сплошь и рядом. Уже
завтра все об этом забудут. Вины твоей здесь нет, укорять себя глупо. Втяни
голову в плечи и сиди тихо. Не нужно ничего делать. Начнешь дергаться -- только
запутаешь всех еще больше.
Возможно, я сказал это слишком холодно. Возможно, это прозвучало слишком
резко, не знаю. Но, в конце концов, я тоже имею право на эмоции. В конце концов,
я тоже...
-- Прости, -- сказал я. -- Я не хотел тебя упрекать. Просто... Мне было
очень паршиво. Я ничем не смог ей помочь. Вот и все. Ты ни в чем не виноват.
-- Да нет, -- покачал он головой. -- Виноват...
Тишина стала слишком тяжелой, и я зарядил очередную кассету. Бен Э. Кинг
запел «Spanish Harlem». До самой Иокогамы мы оба молчали. Но именно это молчание
вдруг сблизило меня с Готандой как никогда прежде. Захотелось похлопать его по
плечу и сказать: «расслабься, все уже кончилось». Но я ничего не сказал. Умер
человек. Умер и лежит холодный в земле. Это -- куда огромней и тяжелее того, в
чем я мог бы утешить.
-- Но все-таки -- кто убийца? -- спросил он, уже много позже.
-- Хороший вопрос... -- вздохнул я. -- На такой работе, как у нее, кого
только не встретишь. Что угодно случается. Не только сказки...
-- Но этот клуб подбирает клиентов только из надежных, проверенных людей!
Все заказы идут через администрацию. И установить, кто с кем встречался, можно
практически сразу.
-- Видимо, на этот раз она работала без посредников. Очень похоже на то.
Какой-нибудь частный заказ, или левая работа. Так или иначе, клиент оказался
гнилой.
-- Да уж... -- покачал он головой.
-- Эта девочка слишком верила в сказки, -- сказал я. -- И пыталась жить в
мире придуманных образов. Но это не могло продолжаться до бесконечности. Чтобы
долго так жить, нужны правила. А правила уважает и соблюдает далеко не каждый.
Ошибся в партнере -- и все полетело к черту...
-- Как все-таки странно, -- сказал Готанда. -- Почему такая красивая, умная
девчонка работала шлюхой? Непонятно. С такими данными она запросто могла
обеспечить себе жизнь поприличнее. Работу найти нормальную, богача какого-нибудь
подцепить. Или податься в фотомодели. Зачем становиться шлюхой? Ну, деньги
неплохие -- это понятно. Но ведь деньги ее так сильно не интересовали! Может, ты
и прав. Видимо, ей просто хотелось сказки...
-- Видимо, -- кивнул я. -- Как и тебе. Как и всем нам. Все хотят сказки,
только ищет ее каждый по-своему. Поэтому люди так часто не понимают друг друга.
И совершают ошибки. А иногда умирают.
Я заехал на стоянку отеля «Нью-Гранд», остановил машину и выключил
двигатель.
-- Слушай, а может, заночуешь сегодня здесь? -- предложил он. -- Наверняка у
них свободный номер найдется. Заказали бы виски в номер, поговорили. Все равно с
этими мертвецами в голове уже не заснуть...
Я покачал головой.
-- Мы еще непременно напьемся с тобой, но не сейчас. Все-таки я устал.
Сейчас бы я с удовольствием поехал домой и завалился спать, не думая вообще ни о
чем.
-- Понятно... -- вздохнул он. -- Ну, спасибо, что довез. Похоже, я сегодня
всю дорогу нес какую-то околесицу, да?
-- Ты тоже устал, -- сказал я. -- Успеешь подумать о своих мертвецах. Они
мертвы и никуда от тебя не денутся. Отдохни, приди немного в себя -- тогда и
думай. Понимаешь, о чем я? Она мертва. Абсолютно, безнадежно мертва. Ее труп уже
вскрыли и заморозили. И никакие угрызения совести, никакие сантименты ее не
вернут.
Готанда кивнул.
-- Да, я понимаю, о чем ты...
-- Спокойной ночи, -- попрощался я.
-- Считай, что я твой должник! -- сказал он.
-- Ну, зажги для меня газовую горелку -- и мы в расчете.
Он рассмеялся и уже собрался вылезти из машины, как вдруг что-то вспомнил и
посмотрел на меня.
-- Странное дело... Я ни с кем в жизни не говорил так искренне, как с тобой.
А ведь мы не виделись двадцать лет, и с тех пор встречаемся всего второй раз.
Чудеса...
Сказав так, он вышел из машины. Поднял воротник плаща -- и под мелким
весенним дождиком скрылся в дверях отеля «Нью-Гранд». Прямо кино «Касабланка»,
подумал я. «Начало прекрасной дружбы», черт меня побери… (10)
Но вся штука в том, что я испытывал к нему похожее чувство. И понимал, что
он имеет в виду. Кроме него, я бы тоже сейчас никого не назвал своим другом. И
тоже думал, что это странно. А в том, что это напоминает мне «Касабланку», он,
конечно, не виноват.
*
Я поставил кассету «Слай энд зэ Фэмили Стоун» и, похлопывая по баранке в
такт музыке, поехал обратно в Токио. Старая добрая «Everyday People»...
Я никакой, и ты никакой,
В этом мы так похожи с тобой
Каждый сверчок знает свой шесток,
Каждый гвоздь знает свой молоток
У-у-у, ша-ша! --
Повседневный народ...
Дождь все накрапывал, тихо и монотонно. Мягкий, ласковый дождик, после
которого на деревьях распускаются почки, а из семян пробиваются ростки.
«Абсолютно, безнадежно мертва», -- сказал я вслух. Надо было остаться в отеле да
напиться с Готандой как следует. Все-таки нас связывают целых четыре вещи. Опыты
по естествознанию. Оба разведены. Оба спали с Кики. И оба -- с Мэй. А теперь Мэй
мертва. Абсолютно, безнадежно... Стоило бы выпить за упокой ее души. Я вполне
мог остаться с Готандой, и мы бы неплохо посидели. Свободного времени -- хоть
отбавляй, на завтра я ничего не планировал. Так почему же я не остался? Наверно,
потому, что это напомнило сцену из фильма, вдруг понял я. Даже как-то жаль
мужика. Слишком уж обаятельный. Хотя сам, наверное, в этом не виноват...
Наверное.
Дома я налил себе виски, встал у окна и сквозь жалюзи долго разглядывал
огоньки машин на хайвэе. Часам к четырем почувствовал, что клюю носом, залез в
постель и уснул.
27
Пролетела неделя. Неделя, за которую весна утвердилась в своих правах и не
отступала уже ни на шаг. Совсем не то, что в марте. Сакура отцвела, и апрельские
ливни разметали ее нежно-розовые лепестки по всему городу. Столица наконец-то
выбрала себе мэра, а в школах начался учебный год (11).
Открылся Токийский Диснейленд. Зачехлил ракетку Бьёрн Борг. В хит-парадах
лидировал Майкл Джексон. Мертвые оставались мертвы.
Вздорная, бессвязная неделя, за которую лично у меня ничего значительного не
произошло. Вереница дней, которая в итоге не привела ни к чему. За эту неделю я
дважды искупался в бассейне. Сходил в парикмахерскую. Иногда покупал газеты.
Ничего хоть как-то связанного с Мэй в газетах не попадалось. Похоже, полиция так
и не установила ее личность. Каждый раз, купив газету на станции Сибуя, я
заходил в «Данкин Донатс», просматривал весь номер от корки до корки и выкидывал
газету в урну. Глаз ни на чем не останавливался.
Дважды -- во вторник и в четверг -- я встречался с Юки, мы болтали и вместе
обедали. Да еще в понедельник выехали за город, всю дорогу слушали рок-н-ролл.
Мне нравилось с ней встречаться. Мы и правда совпадали характерами. К тому же, у
обоих была куча свободного времени. Ее мать еще не вернулась в Японию. Не считая
встреч со мной, все эти дни Юки безвылазно сидела дома. «Когда я гуляю одна,
вечно появляются какие-то воспитатели и указывают, что мне делать», --
пожаловалась она.
-- А может, тебя в Диснейленд свозить? -- предложил я.
-- Нетушки! -- скривилась Юки. -- Ненавижу…
-- Что ненавидишь? Всех этих сладеньких добреньких микки-маусов, которые
развлекают детишек за папины денежки?
-- Ну да, -- просто ответила Юки.
-- Но сидеть дома -- вредно для здоровья, -- заметил я.
-- Эй... Хочешь, поедем на Гавайи? -- предложила она.
-- На Гавайи?
Я подумал, что ослышался.
-- Мама звонила. Говорит, пускай я немножко погощу у нее на Гавайях. Она
сейчас там. Делает гавайские фотографии. Бросила меня и не вспоминала тыщу лет,
а теперь вдруг забеспокоилась. И давай звонить. Мама в ближайшее время в Японию
не вернется, а я все равно в школу не хожу… А что, Гавайи -- не так уж плохо, а?
И если ты тоже захочешь приехать -- она сказала, что дорогу тебе оплатит. Я ведь
не могу поехать туда одна, верно? Вот и давай съездим на недельку. Интересно же!
Я рассмеялся.
-- Но чем это отличается от Диснейленда?
-- На Гавайях хотя бы нет воспитателей.
-- Ну, что ж… Идея неплохая, -- сдался я наконец.
-- Так что -- поехали?
И тут я задумался. И чем больше я думал, тем сильнее казалось, что съездить
на Гавайи -- вовсе не плохая идея. То есть, сейчас я бы и правда с удовольствием
умотал из города куда подальше, окунулся в какую-нибудь совсем иную среду.
Здесь, в Токио, я застрял слишком плотно. Ни одной здравой мысли о том, как
действовать дальше, в голове не всплывало. Все путеводные нити, по которым я
двигался до сих пор, оборвались, а новых не появлялось. Я лишь чувствовал, что
нахожусь не там, где нужно, и делаю что-то не то. Чем бы ни занялся --физический
дискомфорт. Депрессия, при которой постоянно мерещится, будто ешь странную пищу
и покупаешь странные вещи. И при всем этом -- мертвые оставались мертвы.
Абсолютно, безнадежно мертвы… Одним словом, я действительно устал. Дикий стресс,
накопившийся за трое суток в полиции, до конца не прошел и понемногу сказывался
во всем.
На Гавайях до сих пор я бывал только раз, и провел там всего сутки. Я летел
в Лос-Анжелес по работе, у самолета прямо в воздухе забарахлил двигатель, и он
совершил вынужденную посадку на Гавайях. И всем пришлось заночевать в Гонолулу.
В отеле, куда нас поселила авиакомпания, был киоск, я купил там темные очки,
плавки и до самого вечера провалялся на пляже. Отличный получился день… Гавайи.
Прекрасная мысль!
Провести там с недельку, не думая ни о чем. Накупаться, от пуза напиться
«пинья-колады» (12) --
и назад. Снять усталость. Облегчить душу, успокоиться. Загореть до черноты. А
уже потом посмотреть на свою ситуацию свежим взглядом, заново все обдумать. И в
итоге хлопнуть себя по лбу: «Ну, конечно! Вот в чем дело! Как я сразу не
догадался!»
Очень даже неплохо.
-- Неплохая идея, -- ответил я наконец.
-- Ну, тогда решено! Поехали билеты покупать.
Перед тем, как ехать за билетами, я узнал у Юки номер и позвонил Хираку
Макимуре. Трубку взял Пятница. Я представился, он радушно меня поприветствовал и
соединил с хозяином.
Я объяснил Хираку Макимуре ситуацию. И спросил, не против ли он, если я
свожу Юки на Гавайи. «Об этом я и мечтать не мог», -- обрадовался он.
-- Да тебе и самому неплохо бы развеяться где-нибудь за границей, -- добавил
Макимура. -- Разгребальщикам сугробов тоже нужно отдыхать. Опять же, полиция
донимать не будет попусту. То дело ведь еще не закрыли? Они к тебе еще придут,
помяни мое слово...
-- Очень может быть, -- сказал я.